Цыганка гадала

…«Тё-те-нька, подайте Христа ради!»

Предавшаяся грустным мыслям Рита опешила от неожиданности. Огляделась и увидела совсем рядом девочку-цыганку. Девочка, если искупать, причесать: красавица - красавицей! Рита была поражена.

«Какая же я тебе «тетенька»? Скажи-ка, сколько тебе лет?»

Цыганочка прикрыла свои серо-белесые, почти прозрачные глаза, длинными пушистыми ресницами и тоненьким голоском сказала:

«Не знаю».

«Как не знаешь, - горячилась Рита, - ты сама посмотри! Тебе, поди, лет пятнадцать-шестнадцать - мы же с тобой почти ровесницы, мне шестнадцать…».

Во двор вошла пожилая цыганка, ведя за собой двух цыганят в лохмотьях, обратилась к Рите:

«Ну, как, ты подруга?»

«Какая же я вам подруга?»

Цыганка словно не слышала возмущения девчушки:

«Разве так можно, подруга? - Продолжила цыганка,- разве так можно? Да - побираемся, да - цыгане! Но разве так можно?» – крикнула цыганка. Потом произнесла скороговоркой:

«Молодая, красивая, вижу, добрая! Но, что-то тебе душу гложет, ой вижу! Дай, погадаю».

Рита знала, что палец цыганам в рот не клади, и, лучше держаться от них подальше, поэтому спросила, будто не слыша призыва старухи:

«Это ваша дочка? Почему она своего возраста не знает?»

«Ай, золотая! Скажи, зачем цыгану знать возраст? Мы люди вольные, как ветер!» – Не меняя голоса, простонала цыганка, потом затараторила:

«Вижу, молодая, красивая, все вижу! Гложет тебя что-то, изнутри гложет! Зачем тебе страдать, зачем мучиться! Дай, погадаю, всю правду расскажу».

«Нет, мама не разрешит».

«Вон оно как! – Глянула с опаской в приоткрытую дверь мазанки цыганка, - мать дома?».

«На работе, но если узнает, она мне задаст по первое число», - сказала Рита.

«Ну, нет, так нет, - цыганка, вроде, сдалась. – Доченька, видишь, кочуем, может, хлебушком поделишься. Ребята двое суток не жрамши!».

«Чего нет, того нет, – домовито ответила Рита.

«Нет, хлеба? Жалко. Может помидорина, какая-нибудь, картошка?» – Продолжала цыганить старуха.

«Сейчас», - простодушная Рита отправилась в огород. Собрала несколько помидоров, огурцов, нарвала яблок. Положила все это в корзинку цыганки. Она нагнулась над Ритой, как коршун, и начала шептать ей для большей убедительности:

«Попомнишь мои слова, оно у тебя совсем рядом. Счастье-то! Может, еще, что из одежды подберешь, старье какое-нибудь, так господь тебя любовью великой одарит! Вот увидишь. Скоро зима, а детишки-то у меня раздетые-разутые…» - Сказала цыганка печальным голосом.

«Откуда старью взяться, сама вон мамины вещи донашиваю».

Наблюдающая за соседней девочкой через низкий дощатый забор, тётя Нюра крикнула, видя, как цыганка обрабатывает наивную Риту:

«Слышь, ромалэ, ты чё, к девочке пристала? Пошла отсюда».

Цыганка не сдавалась:

«Тётя ты чего?! Это кто её обрабатывает?».

«Прогони её, Ритка! Мать с работы придет, все расскажу!»

Цыганке ничего другого не оставалось, как убраться самой и увести детей со двора.

Закрыв за ними калитку, Рита вернулась на прежнее место, на крыльцо; опять вспомнила слова проклятущей Ольги: «Андрюшенька, ты, я погляжу, никого кроме этой пигалицы не нашел мне на замену?». Потом произнесла с издевкой, представляя эту жеманницу Ольгу: «Андрюшенька, Андрюшенька», потом резко произнесла Андрей-воробей, мстя за свою безответную детскую любовь.

«Рита, что ты все задумчивая такая! Поди сюда. Тут такие дела!» – Держась за острые концы дощатого забора, кричала Клавка, подружка ее закадычная.

Придя к подруге, Рита застала ту же цыганку, которая тасовала карты, демонстративно её не замечая.

«Где ты ходишь, Ритка! Тут такие дела!» – Продолжала восторгаться Клава, - слушай, цыганка мне только что погадала. Она мне все-все рассказала, что Юрка изменяет мне, даже сказала с кем и про мои девичьи слезы в подушку. Знаешь, что она нагадала? Оказывается, я должна порвать с Юркой. Счастье мне выпало с другим. Приезжим. Он заберет меня отсюда. Давай, и тебе погадаем!».

Цыганка перестала тасовать карты, положила их в карман широченной юбки и съязвила:

«Зачем ей мои гадания? Она и так все знает! Если не откажется от гадания, я откажусь».

Подружкам пришлось уговаривать цыганку.

«Ну, ладно, уговорили. На чем гадать будем: на картах, по ладони? Может на воде?».

Девчонки замешкались - не знали, что выбрать. Цыганка решила за них и вытащила из кармана карты.

«Что было? Что будет? Что на сердце? Что под сердцем?» – стала она кидать карты на деревянный стол. Когда вся колода оказалась на столе, цыганка перестала шептать, почесала лоб, покусала нижнюю губу, потом выдала:

«Хоть сама и с гулькин нос, но на душе у тебя тяжело! То, что у тебя на душе ясно как божий день и без карт. Я тебе тоже так скажу: нравится тебе парень, видный с себя, высокий, сердцем чистый. Но, что поделать, он этого не знает. Другие бесстыдницы пользуются этим. Соперница у тебя: раскрасавица. Хитростью она ему голову вскружила. Вижу слезы! Но горевать долго не будешь, успокоишься! Весточки вижу. Долгожданные весточки пока в пути. Этим и успокоишься!».

«Рит, что за письма?» – Спросила Клава.

«Может, от папы, - прошептала подруге Рита, потом цыганке – это все что ли? Что дальше-то?»

«Ты ручку-то озолоти».

Прибежав домой, Рита сняла с примуса кастрюлю с картошкой, которая чуть было на разварилась, вбежала в комнату и резко открыла обе дверцы узенького платяного шкафчика. Затем стала рыться в ящиках комода, украшенного кружевными салфетками и фарфоровыми слониками…

Рита, вздрогнула от неожиданности, когда за спиной услыхала шорох :

«Мамка, что ли?»

Обернувшись, она увидела цыганку, которая, как ни в чем не бывало, разглядывала мамин портрет, висевший на стене. Не дождавшись ответа, она стала рассуждать вслух:

«Красивая. Учительница? Серьезная уж больно».

«Нет, бухгалтер. В конторе работает».

Рита вместе с цыганкой стала разглядывать портрет матери.

«Я смотрю, ты не в мать пошла».

От её слов Рите снова стало не по себе. Она и так знала, что не красавица. Чтобы увести разговор с неприятной темы, Рита протянула цыганке фуфайку из комода.

«Да, ладно, не сердись ты, - примиряюще сказала цыганка. – С лица воду не пить. Не родись красивой, а родись счастливой!»

Затем взяла фуфайку, надела на свое тощее тело, и сказала: «ну, я пошла».

Снаружи послышался возмущенный голос Клавы:

«Куда это «пошла»?! А дальше кто рассказывать будет?»

«Как вы не поймете, можно десять, двадцать раз гадать, но ничего уже не изменить. Там, уже все решено».

Затем цыганка, молча, сняла фуфайку, протянула одному из цыганят.

«Ну, ладно, бог создал всех парами. Каждой твари по паре, и вы без мужей не останетесь. Хочешь, на своего суженого взглянуть?» – опять цыганка подвергла девчат искушению.

Непонятно было, к кому обращается цыганка, но девчата оживились:

«А можно?»

«Конечно! Ну-ка, сбегай, принеси ведро воды из колодца», - приказала она Рите.

«А я тоже увижу?» – Побоялась оказаться обделенной Клава.

«А как же!» – Подбодрила её цыганка.

Не прошло и пары минут, как на столе оказались два ведра колодезной воды. Цыганка криво усмехнулась:

«Эко, вы быстрые какие! – Потом обратилась к Клаве, - ты иди домой со своим ведром к себе и подожди меня там. Вдвоем в одном месте гадание не получится».

«Не пойду! Я посмотреть хочу», – упрямилась Клава.

«Ладно, - сдалась цыганка, - смотри».

Она приступила к колдовству. Достав из бездонного кармана своей юбки пачку спичек, цыганка резким движением зажгла одну, через пламя взглянула в глаза Риты. Долго шептала какие-то заговоры, а вслух произнесла: «Да будет так!». Потом взяла Ритку за плечи и торжественно подвела к ведру. Усадив в углу комнаты спиной к двери на табуретку, произнесла таинственно:

«Наклони голову. Смотри!»

Бедная Рита, у нее сердце чуть не выпрыгнуло. Ей трудно было дышать от волнения: казалось, что она увидит Андрея. Нагнулась над ведром и увидела… свое отражение. Чуткая цыганка заметила это:

«Ну, ты голову-то сильно не наклоняй! По сторонам не оглядывайся. Мы тут, у подруги», - сказав это она увела за собой свою свиту: зачарованную Клаву, девочку-цыганку и двух цыганят.

Рите стало страшно. Ведро колодезной воды, принесенное только что ею же самой, обрело в ее глазах такую магическую силу, что она всецело подчинилась ей: боялась, но неотрывно глядела в ведро. В ожидании прошел час, или больше, Рита уже не знала. Вдруг в передней послышался мамин голос:

«Маргарита, доченька, где ты? Я заскочила на обед! Покорми, мамку, хозяюшка!»

Не отрывая взгляда от воды, она прокричала:

«Мам, обедайте без меня. Я пока не хочу. Кастрюля с картошкой на веранде на примусе, хлеб в шкафу».

«Где? Не могу найти! Выйди уже, накрой сама, у меня новости для тебя…» - Открыв дверь в комнату, мать обомлела:

«Э-это, что здесь происходит?»

Вокруг был настоящий погром: дверцы платяного шкафа были нараспашку, ящики комода, впрочем, как и крышка огромного дореволюционного сундука открыты, отовсюду беспорядочно висели, торчали какие-то вещи. Все было разворочено, разбросано, а Рита сидела в углу комнаты, не отрывая глаз от ведра воды. Оставив материн вопрос без ответа, раздосадованная Рита начала было собирать на стол: достала тарелки, чашки, солонку. Хотела с верхней полки кухонного шкафа достать хлеб, не нашла. Вышитая салфетка на месте, а самого хлеба нет. Странно. Вышла во двор - тоже ничего. Возвращаясь опять в комнату, хотела в передней захватить кастрюлю с картошкой: ни примуса, ни кастрюли! Странно. Потом вспомнила про цыган, и кинулась в комнату. Первым делом к комоду: просунула руку к нижнему ящику и коснулась рукой холодного, пустого дна…

Цыгане унесли все. Даже довоенное крепдешиновое платье матери, которое она ушила и подогнала под фигуру дочери. Это было единственное выходное платье Риты, в котором она ходила на танцы.

Поняв не без помощи соседки тёти Нюры, то, что здесь произошло, мать отправила Риту к Клавке, а сама побежала в сельсовет.

Придя к подруге, Рита застала глупую Клавку, которая глядела на ведро воды.

«Что-то мне никого не видать», – промолвила она, не отрываясь от воды.

«И не увидишь! Лучше проверь, все ли у вас на месте?»

В Клавкином доме цыгане особо ничего не взяли, только хлебные карточки. Девчата побежали к проселочной дороге, застали на краю поселка бабушку Фросю, которая сидела на низенькой табуретке у своего дома. Рита спросила у нее:

«Бабуля, цыгане здесь не проходили?»

«Цыгане-то? – переспросила бабуля, - как же не пройти, проходили».

«Когда?» – нетерпеливо спросили девчушки.

«Когда-когда. Еще с утречка», - ответила баба Фрося.

«Что же теперь будет, Клава? Мама с меня три шкуры спустит», - причитала Рита …

Вернувшись домой, она нашла мамину записку: «Маргарита! Радость у нас, доченька, батя возвращается! Вот, почитай письмо от него!». Взяв со стола письмо девочка поцеловала его на радостях, вскрыла бумажный треугольник и начала читать. Отец писал, что закончилась его война, демобилизовали его только через два года после Победы. Еще он писал, что осточертела ему эта Германия, чужой лающий язык, враждебные местные, разруха. Хочется домой, погреться на солнышке, искупаться в речке, наесться душистого плова.

Еще папа писал:

«Доченька моя, Маргарита, спасибо за фотокарточку, что прислала мне в письме. Уходя на фронт я оставлял тебя маленькую, щупленькую девочку, а ты вон какая вымахала!Ни дать, ни взять, невеста! Мне даже не верится, что это ты! Вся в мамку!»

«Ритка, смотри, что там?», - перебила Клавка.

В огороде что-то лежало. Девочки подошли ближе. Там, где утром цыганята жадно жевали яблоки, на пожухшей траве валялись старая фуфайка и выцветшее ситцевое платье.