Друг на всю жизнь

Я давно усвоил одну истину: в отроческую и юношескую пору довольно легко вступать в дружбу и заводить приятелей, точно так же и расставание с ними зачастую протекает безболезненно. С годами все становится гораздо сложнее. Приходит осознание того, что надо дорожить дружбой, прошедшей испытание временем.

С Рахмоном Остоном нас связывала общность студенческой юности. Пять лет, с 1972 по 1977 год, проучились мы вместе на филологическом факультете Таджикского госуниверситета, он – по спецкурсу «Современная литература», я – «Журналистика». С самого начала я заметил в нём неистребимую тягу к знаниям, к неизведанному, изумляли его начитанность и феноменальная память. Весь наш курс как-то быстро проникся к нему симпатией за его добрый нрав, общительность, умение ценить юмор. Словом, парень что надо.

Теперь, вспоминая о том времени, думаю, что Рахмон Остон был для нас больше, чем просто сокурсник. Скорее, сам того не подозревая, в кругу друзей он играл особую, можно сказать, наставническую роль. О чем бы ни зашла речь – о мировой литературе, музыке, изобразительном или театральном искусстве, – он обнаруживал глубокие сведения, суждения его были компетентными и аргументированными, в дилетантстве его обвинить было трудно. Этакая «ходячая энциклопедия».

Лично я обязан ему многим. Чего только я не узнавал от него, черпая интереснейшие сведения и информацию о самых разных событиях и людях.

Помнится, однажды Рахмон собрал нас, нескольких однокурсников, и сказал: «Ребята, сегодня идем в театр. В Театре имени Лахути с триумфом идет спектакль «Эзоп»» по Фигейредо. Я уже два раза смотрел. Идемте, не пожалеете». Честно говоря, многие из нас, приехавшие в столицу из разных уголков республики, не имели ясного представления о театре и театральных постановках. Заинтригованные предложением нашего вездесущего товарища, мы в тот день впервые переступили порог старейшего таджикского театра. До сих пор помню впечатления, охватившие нас тогда, мы были очарованы блестящей игрой Махмуджона Вохидова, Бурхона Раджабова, Гуландом Сафаралиевой. С тех пор многие из нас стали заядлыми театралами и не пропускали ни одной премьеры в столичных театрах. За это я очень благодарен Рахмону.

Все годы учебы, благодаря своей прилежности и стараниям, Рахмон Остон был на лучшем счету у наших строгих и взыскательных преподавателей, таких как Сохиб Табаров и Шарифджон Хусейн-зода. Ему прочили карьеру ученого-литературоведа. Да Рахмон и сам желал этого. Но, как это нередко случается в жизни, обстоятельства оказываются сильнее нас. После университета Рахмон поступил работать на Таджикское республиканское телевидение, я – в редакцию газеты «Тоджикистони совети». Каждый занятый своим делом, мы стали видеться реже. К чести Рахмона, освоившись на новом месте, он спустя некоторое время заявил о себе и там. Хорошие отзывы получили его документальные телепередачи, посвящённые тяжёлой судьбе писателя Али Хуша, репрессированного в 1937 году, жизни и творчеству старейшего поэта из Куляба Сомеъ Одиназода, этакому «последнему из могикан», в молодости знавшемуся еще с Зуфархоном Джавхари, последнему из известнейших последователей Бедиля в таджикской литературе.

Я был рад за моего друга и думал о том, что талантливый человек во всем талантлив.

Несмотря на свою занятость, Рахмон время от времени печатал ещё и рассказы. Жизнь своих героев он показывал с необычной, трагикомической стороны, что придавало своеобразную интонацию его рассказам – ироническую и одновременно грустную. Эта манера в чём-то напоминала прозу Нодара Думбадзе, которого Рахмон очень любил.

В начале девяностых годов пути-дороги свели нас уже в редакции литературного еженедельника «Адабиёт ва санъат». Время тогда было тяжелое, в Таджикистане фактически началась гражданская война. Анархия и произвол стали причиной оттока многих творческих людей.

Как-то Рахмон сообщил, что республику покидает и ведущий режиссер «Таджикфильма» Маргарита Касымова, и предложил встретиться с ней.

Мы, как было обусловлено, встретились с Маргаритой Касымовой на киностудии. Мы молча слушали её рассказ о том, что уезжает она не от хорошей жизни, что интеллигенция – это самый ранимый и незащищённый слой общества, который страдает от того, что не в силах остановить зло, катастрофу. Я видел, как, опустив голову, мрачнеет Рахмон. В очередном номере еженедельника было опубликовано наше совместное интервью с М.Касымовой, которое называлось «Я увожу с собой мечту». А мечта режиссера заключалась в том, чтобы снять серию фильмов по мотивам таджикских сказок, которые бы учили детей доброте, состраданию, справедливости.

В старинном каркасном доме за чайханой «Рохат», где много лет прожил Рахмон со своей семьей, в его гостиной-библиотеке (библиотеку он собирал и пополнял много лет, регулярно обходя книжные и букинистические магазины) частенько собирались его друзья, люди, близкие ему по духу - писатели, артисты, композиторы. И для каждого из них у доброго, радушного, хлебосольного Рахмона находились тёплые, искренние слова. Задушевные беседы иногда шли допоздна. Со многими из той «могучей кучки», как шутливо называл компанию своих друзей Рахмон, теплые отношения на долгие годы завязались и у меня. И за это я благодарен ему.

Не в пример некоторым ретивым и тщеславным авторам Рахмон печатался нечасто. Хотя я знал, что он находится в постоянном творческом поиске, полон замыслов и планов. По его собственному признанию, писание давалось ему трудно, измучивало его. Причина заключалась в том, что он, наделённый тонким литературным вкусом, знакомый с лучшими образцами мировой литературы, отличный стилист, органически не выносил банальность и серость.

Он сам себе установил такое мерило художественности и ни на йоту от него не отступал.

По этому поводу я иногда подшучивал над своим закадычным другом, перефразировав классика: «Караван твоей любви идёт по тернистому пути». В ответ, с едва заметной усмешкой, он привычно отбрасывал волосы назад и молча проводил двумя пальцами по своему высокому челу.

Как жаль, что сей караван прервал свой путь, когда еще дорога уходит в голубую даль.

Вечная тебе память, друг!