«Музейный скандал» в Казахстане: как фотографии из Освенцима превращают историю собственной страны в ложь

Фотографии из Освенцима в музее советских репрессий, снимки голодающего Поволжья на стенде о казахстанском голоде и украинский «голодомор» на правительственном сайте — казахстанские музеи и официальные порталы все чаще оказываются в центре скандалов из-за странного обращения с историей. Почему казахстанская история все больше напоми нает коллаж из чужих страданий — в материале «ВЭС 24».

Музей памяти жертв политических репрессий в поселке Долинка Карагандинской области — учреждение с серьезной миссией. Он расположен на месте бывшего Карлага, одного из крупнейших лагерей ГУЛАГа, через который прошло около миллиона человек. Казалось бы, фактического материала — тысячи судеб, документов, свидетельств — хоть отбавляй. Но почему-то для стенда о голоде 1930-х годов были отобраны 12 фотографий, и только одна, как выяснилось, имела отношение к теме — да и та к голоду в российском Поволжье 1921–1922 годов.

Остальные снимки, по словам наблюдателей, к Казахстану не имели никакого отношения. Зачем? Документов в архивах действительно мало, но зачем заменять отсутствие фактов чужими картинками? Или факты не бьются с нарративом о миллионах специально уморенных?

Идем дальше. Музейно-мемориальный комплекс « АЛЖИР » под Астаной — место памяти жен «врагов народа», томившихся в Акмолинском лагере. И здесь посетители замечают фото из Освенцима 1944 года. Изможденные женщины в полосатых робах за колючей проволокой. Подпись сообщает, что это заключенные советской системы исправительно-трудовых лагерей. Напомним: Освенцим — это нацистская Германия, а не СССР. И 1944 год — не 1930-е.

Повторяется ли эта история в других музеях? Похоже, да. Государственный архив Астаны использовал снимок из финского лагеря в Петрозаводске для иллюстрации «детского ГУЛАГа». А в Архиве Президента РК узников Освенцима, освобожденных Красной Армией в 1945 году, выдали за жертв советских репрессий.

Исследователи, изучавшие музеи памяти в Казахстане, называют это стратегией ассимиляции: прошлое подается через «гибридные экспозиции», где события смешиваются «без привязки ко времени, месту и другим характеристикам». По сути, любая тюрьма и любой голододинаковы, а значит, взаимозаменяемы. Какая разница, чем иллюстрировать «советские зверства»? Этак скоро мы фото геноцида в Руанде увидим под соусом «ужасов сталинизма».

Идем дальше. Национальный проект Qazaq Culture был запущен при поддержке Министерства культуры и информации РК с размахом: восемь языков, интерактивные форматы, искусственный интеллект, 3D-туры. Платформа задумывалась как главный «верифицированный источник» по истории и культуре страны. И, по задумке, должна была представить Казахстан всему миру.

Однако внимательный взгляд заметил несоответствие: на сайте в разделе о 1932–1933 годах ис пользовался термин «голодомор» — конструкт, который в украинской риторике служит для продвижения темы «геноцида» на Украине. В Казахстане же официально используется термин «массовый голод», и это принципиально разные историко-политические нарративы.

Сайт Qazaq Culture создавался, по словам разработчиков, для того , чтобы «пропагандировать культурное наследие страны» и «популяризировать национальный бренд». И вдруг на ресурсе появляется термин, который в казахстанском контексте никогда не применялся. Неудивительно, что раздел истории с сайта вскоре исчез, хотя по прямой ссылке страница оставалась доступной.

Типичный для постсоветского пространства прием: если ошибка замечена — не исправлять, а убрать с глаз долой.

В Центральном государственном музее Алматы, по словам политолога Данияра Ашимбаева , советская часть экспозиции была «безбожно сокращена». Четыре пятых зала занимают национальные костюмы и предметы быта народов Казахстана. Получается, что из пространства, где должно быть показано XX столетие, исчезает целая эпоха, а на ее место приходит этнографический парк.

Критика «колониального прошлого» оборачивается не избавлением от сложного наследия, а его стиранием. Исследователи отмечают: музеи в Казахстане пытаются найти баланс между «постколониальным сохранением советского наследия и деколонизацией». Но на практике получается, что одни экспонаты заменяются другими, чужие фотографии выдают за свои, а серьезная история превращается в аттракцион.

Вопрос не в том, можно ли критико вать советское прошлое. Вопрос — в цене и методах. Когда музей памяти использует чужую фотографию из Освенцима, чтобы показать масштабы репрессий, он не приближает зрителя к истине — он подменяет реальность театром. И в этом театре зритель остается не с правдой, а с впечатлением. Может быть, именно это и нужно? Не понимание, а эмоция. Не знание, а осуждение.

Но история ведь не декорация для политических спектаклей. Она — живая ткань, которую нельзя заклеивать чужими картин ками. Особенно когда под рукой миллионы собственных судеб.